Про самарскую синагогу.
Oct. 5th, 2008 01:01 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
fraddaНа балконе нас только двое – я и Эстерка. Это очень странно – раньше, хоть одна старушка, да все-таки захаживала. А сегодня нас двое. Эстер на три года старше меня и она удивительна: при ней мне всегда хочется показать свою абсолютную неосведомленность в религиозных делах – Эстерка всегда приходит на помощь, никогда не упрекнет, если ты что-то сделал не так: «Ну, это ты случайно, ты не знала, в следующий раз сделаешь лучше»- так она обычно говорит. Все это делает она безо всякой задней мысли, от чистого сердца и я с радостью беру на себя роль нерадивого ученика – уж не знаю, какие водятся за Эстеркой грехи, но точно знаю, что таким поведением она искупляет их все, без остатка.
Я стою на на балконе, у перилл, навалившись плечом на дверной косяк библиотеки Я смотрю вниз. Сегодня и там молящихся, на удивление, мало. Впрочем, чего уж тут удивительного – старики умирают, молодежь ходит тусоваться в сохнут – печально, конечно, но закономерно весьма. Только что молились стоя, но я уже даже забыл, что именно – вместо того, чтобы сесть на скамейку и приняться за «шма» я, не отрываясь, смотрю вниз…
Вот староста, его, как я узнаю чуть позже, зовут Валера. Я вижу его все семь лет, просто не знаю, как его зовут. А сегодня мы впервые поговорили. Еще до появления рава я сидел внизу и беседовал с Леней о связи Йом Кипура и Пурима – Валера легко влился в разговор, это было неожиданно и приятно. На самом деле, я давний поклонник этого старичка – у него изумительная внешность. На вид ему чуть больше 60, у него невероятно доброе лицо – я таких мало видел – и красивейшая борода, каких тоже еще поискать. Я не знаю, чем занимается наш староста «в миру», но ничуть не удивлюсь, если он художник. Впрочем, все мы художники, поэты, музыканты – Б-жьи скоморохи, и не деется от этого никуда нельзя, только смириться можно.
Вот сидит старичок, который не встает, кажется, даже во время «Амиды», но всегда громко и звонко отвечает «Амен!». У него красивый голос и, наверное, ему уже тяжело стоять во время молитвы, хотя он не выглядит очень старым.
Среди всех крытых на разный лад затылков особо выделяется один: на седой шевелюре красуется черная кипа из тонкой ткани, какие выдают в лагерях «Ган Исроэль», украшенная немыслимыми узорами акрилом ярко-зеленого, кислотного, цвета. Это местный сумасшедший. Его имени я, конечно же, тоже не знаю.
Однажды на шабатоне собралось все среднее звено нашей школы – не помню в каком я был классе, кажется в десятом. Столы были расставлены таким образом, что все мы сидели вокруг р. Шломо и тут к нам подошел этот старик, чья душа не обременена суетами этого мира – он попросил халу. Вообще, на трапезах он всегда садился отдельно, иногда совсем в другой конец зала, за парту, и всегда просил много халы, а еще постоянно ругался, в том числе и на рава. В этот раз было так же. Шлома сказал одному мальчику: «Протяни ему тарелку с халой, пусть возьмет столько, сколько ему нужно. Только осторожно: он очень чувствует отношение. Сделай это с улыбкой и смотри ему в глаза – посмотри, что будет». Мальчик Виталик послушно взял тарелку и протянул ее дедушке – воцарилась абсолютная тишина – нам всем было безумно интересно чем это закончится. Дедушка тоже немного растерялся. «Возьмите, возьмите сколько Вам хочется» - подбодрил его Виталик. И тут мы увидели чудо… Старик взял халу и тут лицо его расплылось в улыбке – детской, счастливой и искренней. Вытянутая рука Виталика, державшая тарелку, мелко задрожала. Когда через пять минут Арон Михайлович* прошелся с графином водки, предлагая желающим «немножко лехаим», то пили все свидетели этой сцены. Р. Шломо даже не протестовал, благо ученикам Арон выделил ровно по пять капель. После того, как нас перестало трясти и слезы вернулись обратно в глаза, Шломо сказал: «Синагога, при которой нет человека, который не в себе – синагога не полноценная».
Вспоминая эту историю у меня до сих пор дрожат коленки, но я отгоняю прочь воспоминания и продолжаю смотреть вниз.
Вот Леня Артюшкин, кажется, его еврейское имя – Леви. Мы ровесники и сегодня в синагоге самые младшие (не считая, конечно, детей рава). Я не очень помню откуда Леня взялся, кажется, я впервые увидел его на седере, года три назад. Сегодня он единственный представитель студентов «Старс», который пришел в синагогу, проигнорировав «Сохнут». До молитвы мы говорили о том, что ходить на шабат именно в синагогу важно, потому что это – уважение к старикам, которые ходят сюда в любую погоду, в любое время года – они должны видеть, что приемственная связь поколений не исчезла, что они могут быть спокойны за будущее – мы станем достойной сменой, мы будем хранить традицию, как хранят ее они, не смотря на катаклизмы в политике, в природе, вообще в мире.
Вот на втором куплете «Леха доди» прискакал Борис. Это один из моих любимейших персонажей в нашей общине и сейчас я за него особенно «болею» - они с Эстер хотят пожениться, но силы зла препятствуют этому. Боря человек своеобразный, но под стать своей невесте, очень добрый. В общем, дай Бгъ, чтобы у них все получилось! (У меня в этой свадьбе свой личный, меркантильный интерес – он старше своей возлюбленной на 17 лет и в случае их женитьбы у меня в кармане будет еще один козырь в пользу неравных браков, хе-хе).
Вот стоит высокий симпатичный мужчина возраста «вечно 35». Имени его мне выяснить не удалось, но известно, что в синагогу он захаживает не так часто. Странно. Я тоже тут не самый постоянный посетитель, но его вижу 7 раз из 10. Мы с ним иногда здороваемся, но кто он такой я понятия не имею, а интересно очень. Потому что улыбается красиво))
Вот стоит Каганов (кажется такая у него фамилия, не помню точно, но помню, что что-то коэновское). Он руководит известным самарским клезмерским ансамблем «Алия», а его жена занимается в «хеседе» еврейским кукольным театром. Когда я учился в училище он дал мне свой номер и велел обращаться в случае чего. Но не срослось – где сейчас я и где театр. Сверху он похож на старательного ученика – видно, что в сидуре ориентируется не очень хорошо, но очень старается. Мне приятно смотреть на него. Даже не отличишь, что среди молящихся «звезда». За это и люблю синагогу, тут все всегда на равных.
Но, хватит пялиться. Нужно и о душе подумать. Читаю все что полагается и вдруг вспоминаю рассказ р. Шнеура о шпионе в синагоге: чувака вычислили по тому, как он молился – все молитву он стоял столбом, а не раскачивался на манер свечного пламени. Вот и я так же – больше чем «два притопа, три прихлопа» во время «Амиды» от меня не дождешься. Не могу, не умею, не хочу, не буду!!! Не уютно мне так, в общем. Лучше уж столбом стоять – так хоть сконцентрироваться можно.
После молитвы р. Шнеур приглашает Эстерку и Бориса к себе, извиняясь, что не может пригласить меня, ведь я «должна что-то говорить».
Ну, собственно, все и началось с того, что шеуровская жена, Хани позвонила мне в обед и сказала: «Фрада, мы решили использовать то время, пока ты в России, с пользой, поэтому, если тебе не трудно, то не могла бы ты сегодня в синагоге сделать для молодежи занятие по недельной главе?». А я, ведь, как известно, никогда не отказываюсь от возможности помолоть языком, чего уж мне. Никто ведь не предполагал, что молодежь сеголня не соизволит явиться.
В общем, Эстер с Борисом валили и я с ужасом понял, что на сегодняшней трапезе я – единственное существо женского полу. И Леня, как на зло, сидит в другом конце стола. А вокруг меня компания удивительна, напротив: дедушка, который всегда сидит, мужчина средних лет с лицом отъявленного уголовника, милый и любезный, не старый мужчина с бородой. По правую руку от меня Мендл и Авраам Дайч, а по левую – старичок, на вид довольно дряхлый. Мама-а-а-а!!! Забери меня отсюда!!! Я стесняюсь!!! Нет, правда. Никаких иных чувств я не испытываю совершенно. Только молю Его о том, чтобы Шлома не выпендривался и не заставил меня демонстрировать свои познания в области недельной главы (был бы я помладше – не избежать было бы мне этой участи). Но Шлома уже все прочитал на моем лице, поэтому с удовольствием тамадит весь вечер и, среди прочего, решает научить нас всех очередной песенке. И тут мне стало дурно… Учили мы «Ки ану». Эмоции я сдерживал с трудом. Вот это что за песня! Я, безрезультатно, пытался вспомнить ее последние года четыре – вылетела из головы и все тут! Хотя, я, как правило, такие вещи не забываю.
Мне 13 лет, недавно начался мой первый учебный год в «Ор Авнере» (и не только для меня – первый год, как открыли школы). Прошло совсем немного времени, но я уже солист школьного хора. Праздник Рош-а-шана. Мы выступаем в синагоге. A-capella, разумеется. Мне солировать. Пою я «Ки анну». Помню, что давалась мне эта песенка нелегко, а тут еще и без музыки, да еще и так, чтобы всем слышно было, а народу, стоит заметить, собралось немерянно. Сказать, что мне было страшно – ничего не сказать – мне было жутко. Я стоял на ступеньках возле Арон-кодеша и был охвачен самым настоящим ужасом. Только тогда я заметил, какая же синагога большая и какой же я маленький. И как тихо умеет вести себя наша шумная община, и как внимательно все на меня смотрят! А я стою, в новенькой школьной форме, мне 13 лет и я боюсь. Мой музыкальный руководитель Ася Семеновна говорит что-то успокаивающее, я набираю в грудь побольше воздуха… На мое удивление, я даже не слажал. Правда по тональностям попрыгал изрядно, но это со мной вообще довольно часто случается. Таких эмоций, скажу я вам, я не испытывал даже во время выступления перед битком забитым залом МТЛ «АРЕНА», в котором присутствовал сам г-н Леви Леваев. Что там 2000 зрителей с Леваевым во главе! С тем выступление в синагоге не может сравниться ничего. Вообще.
Старички старательно тянут вслед за Шломой ноты, я молчу – я уже вырос, мне петь в синагоге уже не положено.
После мы обсуждаем авиабилеты в Израиль, традиции Йом Кипура в разных синагогах, вежливый бородач рассказывает неприличный анекдот – все идет своим чередом, все как всегда, только как-то необычайно радостно на душе.
Но все подходит к концу, в том числе и эта трапеза. На выходе из синагоги мы с Леней сцепляемся языками со Шломой и под разговоры о мелких воришках и эффективности тюремного наказания доводим его до дому. Шлома приглашает зайти, но время уже позднее, Лене далеко добираться, да и вообще мы как будто бы стесняемся. Отправляем рава домой и продолжаем разговор про разного рода отморозков. Само собой, опомнились мы уже тогда, когда все возможные остановки остались сильно позади. Пришлось идти пешком до вокзала. (Вообще, если ты девка, переживающая по поводу того, что тебя парни до дому не провожают, то ходи почаще в синагогу. Провожать будут каждый шабат)
По дороге зашел разговор о завсегдатаях синагоги, во время которого я стремился выяснить как можно больше имен – мое-то все знают, мне стыдно. Зашел разговор о дяденьке, который всегда со мной разговаривает – зовут его Илья, прозвище ему дали Шелковый. Прозвище очень ему подходит – вежливый, стесняющийся, говорящий тихо и с запинками… «Мне кажется, что он очень одинокий, по нему видно» - задумчиво говорит Леня. Я соглашаюсь и спрашиваю: «А кто у нас не одинокий?». Ответ: все. Одинокие старики – дети разъехались кто куда, тоска, одинокие мужчины – кто выпивает, кто развелся, у каждого своя история и все нерадостные.
Так, за разговорами о том, о сем, мы добрались до вокзала и разъехались по домам. Хороший был шабатег, хоть и странный.
*Пока ехал в трамвае, вспомнил про Арона Михайловича, синагогального старосту. Вдруг с ужасом понял, что уже давно его не видел. Вывод сделал быстро: помер старик. Приехал в синагогу, спросил у Эстерки, оказалось, что прав. Около года назад не стало Арона. Свалился в какую-то колдоебину у комендатуры (соседние здание с синагогой), со множеством переломов лежал в Пироговке, врачи нашли какую-то опухоль.. Пиздец, в общем.
А я тут подумал: сколько же времени я в синагожку не захаживал? Ну да… Весь прошлый год я был не известно где… А тут вон что происходит. Эх. Хороший дедушка был.
Я стою на на балконе, у перилл, навалившись плечом на дверной косяк библиотеки Я смотрю вниз. Сегодня и там молящихся, на удивление, мало. Впрочем, чего уж тут удивительного – старики умирают, молодежь ходит тусоваться в сохнут – печально, конечно, но закономерно весьма. Только что молились стоя, но я уже даже забыл, что именно – вместо того, чтобы сесть на скамейку и приняться за «шма» я, не отрываясь, смотрю вниз…
Вот староста, его, как я узнаю чуть позже, зовут Валера. Я вижу его все семь лет, просто не знаю, как его зовут. А сегодня мы впервые поговорили. Еще до появления рава я сидел внизу и беседовал с Леней о связи Йом Кипура и Пурима – Валера легко влился в разговор, это было неожиданно и приятно. На самом деле, я давний поклонник этого старичка – у него изумительная внешность. На вид ему чуть больше 60, у него невероятно доброе лицо – я таких мало видел – и красивейшая борода, каких тоже еще поискать. Я не знаю, чем занимается наш староста «в миру», но ничуть не удивлюсь, если он художник. Впрочем, все мы художники, поэты, музыканты – Б-жьи скоморохи, и не деется от этого никуда нельзя, только смириться можно.
Вот сидит старичок, который не встает, кажется, даже во время «Амиды», но всегда громко и звонко отвечает «Амен!». У него красивый голос и, наверное, ему уже тяжело стоять во время молитвы, хотя он не выглядит очень старым.
Среди всех крытых на разный лад затылков особо выделяется один: на седой шевелюре красуется черная кипа из тонкой ткани, какие выдают в лагерях «Ган Исроэль», украшенная немыслимыми узорами акрилом ярко-зеленого, кислотного, цвета. Это местный сумасшедший. Его имени я, конечно же, тоже не знаю.
Однажды на шабатоне собралось все среднее звено нашей школы – не помню в каком я был классе, кажется в десятом. Столы были расставлены таким образом, что все мы сидели вокруг р. Шломо и тут к нам подошел этот старик, чья душа не обременена суетами этого мира – он попросил халу. Вообще, на трапезах он всегда садился отдельно, иногда совсем в другой конец зала, за парту, и всегда просил много халы, а еще постоянно ругался, в том числе и на рава. В этот раз было так же. Шлома сказал одному мальчику: «Протяни ему тарелку с халой, пусть возьмет столько, сколько ему нужно. Только осторожно: он очень чувствует отношение. Сделай это с улыбкой и смотри ему в глаза – посмотри, что будет». Мальчик Виталик послушно взял тарелку и протянул ее дедушке – воцарилась абсолютная тишина – нам всем было безумно интересно чем это закончится. Дедушка тоже немного растерялся. «Возьмите, возьмите сколько Вам хочется» - подбодрил его Виталик. И тут мы увидели чудо… Старик взял халу и тут лицо его расплылось в улыбке – детской, счастливой и искренней. Вытянутая рука Виталика, державшая тарелку, мелко задрожала. Когда через пять минут Арон Михайлович* прошелся с графином водки, предлагая желающим «немножко лехаим», то пили все свидетели этой сцены. Р. Шломо даже не протестовал, благо ученикам Арон выделил ровно по пять капель. После того, как нас перестало трясти и слезы вернулись обратно в глаза, Шломо сказал: «Синагога, при которой нет человека, который не в себе – синагога не полноценная».
Вспоминая эту историю у меня до сих пор дрожат коленки, но я отгоняю прочь воспоминания и продолжаю смотреть вниз.
Вот Леня Артюшкин, кажется, его еврейское имя – Леви. Мы ровесники и сегодня в синагоге самые младшие (не считая, конечно, детей рава). Я не очень помню откуда Леня взялся, кажется, я впервые увидел его на седере, года три назад. Сегодня он единственный представитель студентов «Старс», который пришел в синагогу, проигнорировав «Сохнут». До молитвы мы говорили о том, что ходить на шабат именно в синагогу важно, потому что это – уважение к старикам, которые ходят сюда в любую погоду, в любое время года – они должны видеть, что приемственная связь поколений не исчезла, что они могут быть спокойны за будущее – мы станем достойной сменой, мы будем хранить традицию, как хранят ее они, не смотря на катаклизмы в политике, в природе, вообще в мире.
Вот на втором куплете «Леха доди» прискакал Борис. Это один из моих любимейших персонажей в нашей общине и сейчас я за него особенно «болею» - они с Эстер хотят пожениться, но силы зла препятствуют этому. Боря человек своеобразный, но под стать своей невесте, очень добрый. В общем, дай Бгъ, чтобы у них все получилось! (У меня в этой свадьбе свой личный, меркантильный интерес – он старше своей возлюбленной на 17 лет и в случае их женитьбы у меня в кармане будет еще один козырь в пользу неравных браков, хе-хе).
Вот стоит высокий симпатичный мужчина возраста «вечно 35». Имени его мне выяснить не удалось, но известно, что в синагогу он захаживает не так часто. Странно. Я тоже тут не самый постоянный посетитель, но его вижу 7 раз из 10. Мы с ним иногда здороваемся, но кто он такой я понятия не имею, а интересно очень. Потому что улыбается красиво))
Вот стоит Каганов (кажется такая у него фамилия, не помню точно, но помню, что что-то коэновское). Он руководит известным самарским клезмерским ансамблем «Алия», а его жена занимается в «хеседе» еврейским кукольным театром. Когда я учился в училище он дал мне свой номер и велел обращаться в случае чего. Но не срослось – где сейчас я и где театр. Сверху он похож на старательного ученика – видно, что в сидуре ориентируется не очень хорошо, но очень старается. Мне приятно смотреть на него. Даже не отличишь, что среди молящихся «звезда». За это и люблю синагогу, тут все всегда на равных.
Но, хватит пялиться. Нужно и о душе подумать. Читаю все что полагается и вдруг вспоминаю рассказ р. Шнеура о шпионе в синагоге: чувака вычислили по тому, как он молился – все молитву он стоял столбом, а не раскачивался на манер свечного пламени. Вот и я так же – больше чем «два притопа, три прихлопа» во время «Амиды» от меня не дождешься. Не могу, не умею, не хочу, не буду!!! Не уютно мне так, в общем. Лучше уж столбом стоять – так хоть сконцентрироваться можно.
После молитвы р. Шнеур приглашает Эстерку и Бориса к себе, извиняясь, что не может пригласить меня, ведь я «должна что-то говорить».
Ну, собственно, все и началось с того, что шеуровская жена, Хани позвонила мне в обед и сказала: «Фрада, мы решили использовать то время, пока ты в России, с пользой, поэтому, если тебе не трудно, то не могла бы ты сегодня в синагоге сделать для молодежи занятие по недельной главе?». А я, ведь, как известно, никогда не отказываюсь от возможности помолоть языком, чего уж мне. Никто ведь не предполагал, что молодежь сеголня не соизволит явиться.
В общем, Эстер с Борисом валили и я с ужасом понял, что на сегодняшней трапезе я – единственное существо женского полу. И Леня, как на зло, сидит в другом конце стола. А вокруг меня компания удивительна, напротив: дедушка, который всегда сидит, мужчина средних лет с лицом отъявленного уголовника, милый и любезный, не старый мужчина с бородой. По правую руку от меня Мендл и Авраам Дайч, а по левую – старичок, на вид довольно дряхлый. Мама-а-а-а!!! Забери меня отсюда!!! Я стесняюсь!!! Нет, правда. Никаких иных чувств я не испытываю совершенно. Только молю Его о том, чтобы Шлома не выпендривался и не заставил меня демонстрировать свои познания в области недельной главы (был бы я помладше – не избежать было бы мне этой участи). Но Шлома уже все прочитал на моем лице, поэтому с удовольствием тамадит весь вечер и, среди прочего, решает научить нас всех очередной песенке. И тут мне стало дурно… Учили мы «Ки ану». Эмоции я сдерживал с трудом. Вот это что за песня! Я, безрезультатно, пытался вспомнить ее последние года четыре – вылетела из головы и все тут! Хотя, я, как правило, такие вещи не забываю.
Мне 13 лет, недавно начался мой первый учебный год в «Ор Авнере» (и не только для меня – первый год, как открыли школы). Прошло совсем немного времени, но я уже солист школьного хора. Праздник Рош-а-шана. Мы выступаем в синагоге. A-capella, разумеется. Мне солировать. Пою я «Ки анну». Помню, что давалась мне эта песенка нелегко, а тут еще и без музыки, да еще и так, чтобы всем слышно было, а народу, стоит заметить, собралось немерянно. Сказать, что мне было страшно – ничего не сказать – мне было жутко. Я стоял на ступеньках возле Арон-кодеша и был охвачен самым настоящим ужасом. Только тогда я заметил, какая же синагога большая и какой же я маленький. И как тихо умеет вести себя наша шумная община, и как внимательно все на меня смотрят! А я стою, в новенькой школьной форме, мне 13 лет и я боюсь. Мой музыкальный руководитель Ася Семеновна говорит что-то успокаивающее, я набираю в грудь побольше воздуха… На мое удивление, я даже не слажал. Правда по тональностям попрыгал изрядно, но это со мной вообще довольно часто случается. Таких эмоций, скажу я вам, я не испытывал даже во время выступления перед битком забитым залом МТЛ «АРЕНА», в котором присутствовал сам г-н Леви Леваев. Что там 2000 зрителей с Леваевым во главе! С тем выступление в синагоге не может сравниться ничего. Вообще.
Старички старательно тянут вслед за Шломой ноты, я молчу – я уже вырос, мне петь в синагоге уже не положено.
После мы обсуждаем авиабилеты в Израиль, традиции Йом Кипура в разных синагогах, вежливый бородач рассказывает неприличный анекдот – все идет своим чередом, все как всегда, только как-то необычайно радостно на душе.
Но все подходит к концу, в том числе и эта трапеза. На выходе из синагоги мы с Леней сцепляемся языками со Шломой и под разговоры о мелких воришках и эффективности тюремного наказания доводим его до дому. Шлома приглашает зайти, но время уже позднее, Лене далеко добираться, да и вообще мы как будто бы стесняемся. Отправляем рава домой и продолжаем разговор про разного рода отморозков. Само собой, опомнились мы уже тогда, когда все возможные остановки остались сильно позади. Пришлось идти пешком до вокзала. (Вообще, если ты девка, переживающая по поводу того, что тебя парни до дому не провожают, то ходи почаще в синагогу. Провожать будут каждый шабат)
По дороге зашел разговор о завсегдатаях синагоги, во время которого я стремился выяснить как можно больше имен – мое-то все знают, мне стыдно. Зашел разговор о дяденьке, который всегда со мной разговаривает – зовут его Илья, прозвище ему дали Шелковый. Прозвище очень ему подходит – вежливый, стесняющийся, говорящий тихо и с запинками… «Мне кажется, что он очень одинокий, по нему видно» - задумчиво говорит Леня. Я соглашаюсь и спрашиваю: «А кто у нас не одинокий?». Ответ: все. Одинокие старики – дети разъехались кто куда, тоска, одинокие мужчины – кто выпивает, кто развелся, у каждого своя история и все нерадостные.
Так, за разговорами о том, о сем, мы добрались до вокзала и разъехались по домам. Хороший был шабатег, хоть и странный.
*Пока ехал в трамвае, вспомнил про Арона Михайловича, синагогального старосту. Вдруг с ужасом понял, что уже давно его не видел. Вывод сделал быстро: помер старик. Приехал в синагогу, спросил у Эстерки, оказалось, что прав. Около года назад не стало Арона. Свалился в какую-то колдоебину у комендатуры (соседние здание с синагогой), со множеством переломов лежал в Пироговке, врачи нашли какую-то опухоль.. Пиздец, в общем.
А я тут подумал: сколько же времени я в синагожку не захаживал? Ну да… Весь прошлый год я был не известно где… А тут вон что происходит. Эх. Хороший дедушка был.
