(no subject)

...мимо искрящихся люстр, каменных лестниц, стеклянных дверей курилки, зеленого занавеса и огромных, в человеческий рост, сахарных петушков - на Шабат к Яглому.
Яглом во главе стола - фундаментальный, красивый, весьв сером свечении и разве что не в синих молниях.
В центре стола - казан с пловом. Самое поразительное из всех субботних блюд, что мне доводилось пробовать: кисло-сладкий, с нежной морковью, кислой курагой, круглыми красными ягодами с оспиной - калина? клюква? И, неожиданно, при последнем заходе - грибы.
Букет из свежей зелени, завернутый в лаваш. Рассказ о невесте в хлебе. "так вот откуда выражение "с милым рай и в лаваше..."
Под столом - касатка. Кажется, это мой морской тотем.
Учим Яглома и собравшихся про "настреги мне бороды в чай". Рахиль поет про "в тазу четыре зуба", мы с Вогманом - про лавры провидицы, руки в карманах и то, что все дураки. Обзываю Вогмана большим акмеистом, чем кажется.
Перекур в просторной комнате с зеркалом в форме дерева, круглым столом и стеклянными шариками. Подбираю шарик с пола, он катится по столу, хозяка дома ловит его в крохотную кофейную чашку. Он падает туда со звоном. "Ну вот, - вздыхает она, - теперь не погадаешь..."
Вогман убеждает меня, что русского рока после 91-го года - нет. Я - что Калугин - великий поэт нового времени.
По дороге до метро - холодный воздух в ноздри, машины, свет тысячи светофоров.
В метро, наротив меня, две работницы ремонтной службы. В засаленных спецовках, с грязыми рюкзаками. Садятся и начинают читать. Одна - газету, другая - детективный роман, судя по обложке. У той, что с романом, волосы выбелены пергидролью, подведены брови. Вижу ее руки: аккуратнейший маникюр, без единой царапинки. Рукава испачканные мазутом.
Опаздал на последний автобус. Всю дорогу до дома слушаю и подпеваю про Гумберта Гумберта.
Три часа ночи.
Пора спать.